В детстве у меня была злая учительница музыки. Вернее, она была не злая. Она была несчастная. Но это я узнала гораздо позже. А тогда я была уверена, что злее ее даже быть не может.
Нет, она не била меня по рукам линейкой, как жаловались многие мои подружки по музыкальной школе, не кричала на меня, не задавала выучить непосильное количество этюдов к следующему уроку. Просто каждый раз, когда после занятия за мной приходили папа или мама, она встречала их усталой улыбкой, простирала руку в том направлении, где я, сгорбившись, торопливо собирала ноты, и роняла всего одну лишь тихую фразу:
— Безнадежно...
Родители после этого мрачнели, и, уводя меня из класса, рассказывали о том, что музыка — это труд, а я — халтурщица, потому что сколько часов я вчера занималась? Правильно, полтора, а два — это жестокий минимум, если я хочу чего-нибудь добиться.
Нет, она не била меня по рукам линейкой, как жаловались многие мои подружки по музыкальной школе, не кричала на меня, не задавала выучить непосильное количество этюдов к следующему уроку. Просто каждый раз, когда после занятия за мной приходили папа или мама, она встречала их усталой улыбкой, простирала руку в том направлении, где я, сгорбившись, торопливо собирала ноты, и роняла всего одну лишь тихую фразу:
— Безнадежно...
Родители после этого мрачнели, и, уводя меня из класса, рассказывали о том, что музыка — это труд, а я — халтурщица, потому что сколько часов я вчера занималась? Правильно, полтора, а два — это жестокий минимум, если я хочу чего-нибудь добиться.