История реаниматолога

Как хорошо сюда вписалось бы окончание одного из моих рассказов, что я и хочу представить на суд здешней аудитории. Уж не судите очень строго. Больше я не пишу.

         В окно настырно и монотонно бъется какая-то костлявая ветка. Метёт всё так же. Лампочка посреди двора безвольно болтается под порывами ветра и наши тени послушно ползают по стенам вместе с ней. В палате темно, все уже спят. Я сижу на краешке его кровати.

         — А дальше что? — Мне было действительно интересно. 

         Он помолчал.  

         —  Подумать только: завтра уже Новый год. Семьдесят шестой! Просто не верится! Как быстро летит время! Как будто позавчера это всё было. A что дальше? Да ничего хорошего. Как нас метелили ногами! Зубы мне повыбивали...А я всё кричу «Братцы! Мы же свои! Мы так долго к вам пробивались!» А этот особист с пижонскими усиками: «Гитлер тебе братец, предатель!». Сашку уволокли... Так он в сознание и не приходил. Не видел я его больше, не знаю ничего... А меня — под трибунал, как дезертира. Всё пытали, как я согласился с фашиcтами сотрудничать, какое у меня задание... 

         Он опять закашлялся. Эти приступы становились всё тяжелее.

         «Если бы он знал, что у него рак… — подумалось мне. — А зачем? Он и так всю жизнь мучался».

         — Обиделся я на власть, осерчал. Наговорил кучу гадостей. Как меня там же не шлёпнули — не знаю. В штрафбате как-то выжил. Чудом. Даже говорить об этом не хочу. Ну, ранили уже в конце войны. На Зееловских высотах, под Берлином. Ох, какая же там мясорубка была! Ад! Так лежи себе в госпитале и молчи! Так нет — сильно я обозленный был на всех. Наговорил опять черт знает чего. Тут же нашлись добрые люди. Стукнули куда следует. И загремел я аж в Воркуту, да еще и в шахту. — Он опять закашлялся. 

         — А Вы знаете, — воспользовался я паузой, а ведь я тоже живу на свете чудом. Ведь мой папа был командиром отдельного противотанкового дивизиона в 25-й Чапаевской дивизии. 

         —  А-а, Двадцать пятая, — он криво усмехнулся.  — Ну как же, ну как же...

         — Он ведь тоже Одессу защищал, — продолжал я. — А потом, уже позже, в одном из боев на его сорокапятке развернулся «Фердинанд». — Он слушал внимательно, сипя и держась рукой за грудь. — Так он двое суток лежал под землей, похороненный заживо. И только через двое суток какие-то крестьянки пришли на поле раздевать убитых. Одна видит — хороший офицерский сапог из-под земли торчит. Она потянула — а он ногой зашевелил.

         — Вот это да! Счастлвец! И что?

         — Да ему тоже не поверили. Контуженый был. Не помнил ничего. Да и все документы его куда-то пропали. Без гимнастерки он, наверное был в бою, Жарко было. Снимали. Это уже, по-моему, в Венгрии было. Тоже посчитали дезертирoм. Но у него был друг…  Анатолий. Он потом был военным комендантом Вены, — они дружат до сих пор, — так он поручился за него. Дал слово коммуниста, и папу отпустили. Правда, он уже ничем больше не командовал. 

         — Повезло твоему батьке. — Он дышал тяжело. — А я вот так всю жизнь и маялся. Бежал, ловили, добавляли срок. 

         Длительный ночной разговор утомил его. Одышка усиливалась.

         — Вы отдыхайте, — сказал я, — а я к Вам через день, на следующей смене, зайду. С Новым Годом Вас.

         Кровать была пуста и аккуратно застелена. На мой вопрос санитарка ответила просто:

         — Умер вчера.